О финале этой истории я впервые узнал, когда Фромвиллер вернулся из своей поездки к горе Кеммель. Он привез с собой поистине странный рассказ, в который было исключительно трудно поверить.

Однако услышанное зацепило меня настолько, что я отправился к горе вместе с Фромом — проверить, не удастся ли разузнать что-то еще. Мы немного покопали в том месте, где началась история Фрома, и пробрались в старый заваленный блиндаж. Он был обрушен, во всяком случае, все входы засыпало землей, и именно там, на немецких бланках для переписки, мы обнаружили страшную рукопись.

Мы нашли ее в канун Рождества 1918 года, когда ехали на машине полковника из фламандского городка Вату, где стоял наш полк. Вы, конечно, слышали о горе Кеммель во Фландрии: она не раз мелькала в газетных сводках, переходя из рук в руки во время самых ожесточенных боев этой войны. Когда в октябре 1918 года немцев наконец выбили с этой господствующей высоты, началось их паническое отступление. Все превратилось в безумную гонку — кто быстрее добежит до германской границы.

Продвижение союзных войск было настолько стремительным, что у победоносных англо-французских частей просто не оставалось времени хоронить убитых. И как бы ужасно это ни звучало для тех, кто не видел войну своими глазами, еще в декабре того года на вершине Кеммеля повсюду лежали гниющие трупы. Место встретило нас кошмарными картинами и тошнотворным запахом. Именно там мы и наткнулись на эти записи.

С помощью полкового капеллана мы перевели историю, которую я привожу ниже:

«Две недели я похоронен заживо! Две недели я не видел солнечного света и не слышал человеческого голоса. Если я не найду себе дела, помимо этой бесконечной копки, я сойду с ума. Поэтому я буду писать. Пока хватает свечей, я стану каждый день тратить часть времени на то, чтобы переносить свои переживания на бумагу.

Не то чтобы я записывал все это, чтобы не забыть. Бог свидетель, когда я выберусь отсюда, первым делом постараюсь забыть обо всем пережитом! Но если мне не суждено выбраться...

Я обер-лейтенант имперской германской армии. Две недели назад мой полк удерживал гору Кеммель во Фландрии. Мы были окружены с трех сторон и находились под шквальным артиллерийским огнем, но из-за стратегической важности позиции нам приказали стоять до последнего человека. Впрочем, наши инженеры неплохо подготовили позиции. Они выстроили множество глубоких блиндажей, где мы были в относительной безопасности от снарядов.

Многие из них соединялись подземными переходами, образуя целый подземный город, так что большая часть гарнизона вообще не покидала укрытий. Но даже в таких условиях мы несли тяжелые потери. Наверху приходилось держать наблюдателей, к тому же редкие прямые попадания из огромных тяжелых орудий на железнодорожных платформах начисто уничтожали даже глубокие блиндажи.

Чуть больше двух недель назад — точнее не скажу, потерял счет дням — привычный обстрел усилился стократно. Вместе с еще двадцатью солдатами я спал в одном из неглубоких блиндажей. Грохот невиданной силы заставил меня подскочить. Первым порывом было немедленно уйти в более глубокое укрытие, которое соединялось с нашим подземным ходом.

Тот блиндаж был поменьше и располагался на несколько футов ниже. Его использовали как склад, спать там не полагалось. Но мне он показался надежнее, и я в одиночку перебрался туда. Тысячу раз после этого я жалел, что не взял с собой кого-нибудь еще. Но шанс был упущен.

Едва я переступил порог малого блиндажа, как позади грохнул чудовищный взрыв. Земля содрогнулась, словно под нами рванула мина. Что это было на самом деле — мина или прямое попадание тяжелого снаряда сверхкрупного калибра, — я так и не узнал.

Когда шок прошел, я двинулся обратно к переходу. Пройдя примерно до середины, я увидел, что верхние балки рухнули, земля просела и путь назад отрезан наглухо.

Я вернулся в блиндаж и несколько часов просидел в одиночестве под страшными обстрелами. Другим выходом из моего убежища была лишь главная лестница, ведущая в траншею наверху. Но все, кто находился на поверхности, укрылись в блиндажах задолго до этого. Ждать, что кто-то спустится ко мне во время канонады, не приходилось, а когда она стихнет, обязательно начнется атака.

Мне совсем не улыбалось поймать гранату, которую швырнут в проход, поэтому я не смыкал глаз, собираясь при первых признаках затишья выскочить наружу и примкнуть к тем товарищам, кто еще остался в живых на холме.

Примерно после шести часов непрерывной бомбежки наверху все стихло. Прошло пять минут, затем десять. Сомнений нет — враг идет в атаку. Я бросился к лестнице, ведущей на поверхность. Сделал пару шагов вверх. Ослепительная вспышка, оглушительный взрыв.

Я почувствовал, что падаю. А потом тьма поглотила все».

«Сколько я пролежал без сознания, понятия не имею.

Когда я наконец пришел в себя после долгого беспамятства, то ощутил тупую боль в левой руке. Я не мог ею пошевелить. Открыл глаза — вокруг сплошная темнота. Боль и скованность ощущались во всем теле.

Кое-как я поднялся, чиркнул спичкой, отыскал свечу, зажег ее и посмотрел на часы. Они стояли. Сколько времени я провел в отключке, оставалось только гадать. Грохот канонады стих. Я долго стоял и прислушивался, но вокруг царила мертвая тишина.

Взгляд упал на выход к лестнице. Сердце екнуло. Край блиндажа, где начинался подъем, был наполовину завален землей.

Я подошел ближе. Сам выход оказался наглухо перекрыт грунтом, сверху не пробивалось ни лучика света. Я бросился к переходу в большой блиндаж, хоть и помнил, что его обрушило. Внимательно осмотрел упавшие балки. Между двумя бревнами уловил слабое движение воздуха. Оттуда едва заметно тянуло.

Я попытался раздвинуть балки — насколько позволяла одна рабочая рука, — но лишь спровоцировал небольшой обвал, который напрочь забил щель. Я принялся лихорадочно раскапывать землю, пока снова не почувствовал сквозняк. Возможно, это единственный источник свежего воздуха.

Стало ясно, что на расчистку любого из проходов уйдет немало сил, и тут я захотел есть. К счастью, здесь скопился приличный запас консервов и сухарей — офицеры использовали этот блиндаж как склад для своих пайков. Еще я нашел бочонок воды и около дюжины бутылок вина, которое оказалось превосходным. Утолив голод и осушив бутылку, я почувствовал, что меня клонит в сон. И хотя левая рука сильно ныла, вскоре я отключился.

Время, которое я отвел себе на ведение записей, вышло, так что на сегодня все. Завтра, когда закончу обязательную дневную норму раскопок, напишу еще. На душе уже стало легче. Помощь наверняка придет со дня на день, я уверен. В крайнем случае недели через две я выберусь сам. Я уже добрался до середины лестницы. А пайков на это время точно хватит. Я их строго распределил».

«Вчера после раскопок у меня совсем не осталось сил писать. Рука сильно болела — похоже, я перенапряг ее.

Но сегодня я действовал осторожнее, и стало полегче. Зато появился новый повод для паники. Дважды за день случались крупные обвалы там, где просели верхние балки, и каждый раз в проход высыпалось столько земли, сколько я могу убрать за целый день работы. Значит, прибавилось еще два дня к моим расчетам на самостоятельный выход.

Придется еще сильнее урезать паек. Дневная порция и так крошечная. Но я продолжу свой отчет.

С того момента, как я очнулся, я завел часы и с тех пор веду счет дням. На вторые сутки я провел ревизию еды, воды, дров, спичек и свечей. Вышло, что запасов хватит минимум на две недели. Тогда я и подумать не мог, что задержусь в этой тюрьме дольше чем на пару дней.

Я говорил себе, что высоту обязательно займут либо враги, либо наши, потому что это слишком важная позиция. А кто бы ее ни занял, им придется глубоко зарываться в землю, чтобы закрепиться.

Поэтому я считал, что пройдет всего несколько дней, и либо вход, либо проход будет расчищен. Я лишь гадал, свои меня откопают или враги. Руке стало лучше, хотя нагружать ее я толком не мог, поэтому весь день читал старую газету, найденную среди припасов, и ждал помощи. Каким же я был дураком! Начни я работать с первого дня, был бы сейчас гораздо ближе к свободе.

На третий день началась новая напасть: с потолка стала капать вода, сочась по стенам блиндажа. Тогда я проклинал эту грязную воду, как не раз проклинал прежде подобные тяготы блиндажной жизни, но, возможно, именно она еще спасет мне жизнь.

Жить в сырости стало невыносимо, так что я потратил день на то, чтобы перетащить свое спальное место, запасы еды, воды и свечи повыше, в переход. На протяжении примерно десяти футов он оставался свободным от завалов, а поскольку находился чуть выше блиндажа, там было суше и уютнее. К тому же воздух здесь был куда чище: я заметил, что почти весь кислород идет через ту щель между балками. Да и крысы, как мне казалось, будут меньше донимать по ночам. Остаток дня я снова провел в пустом ожидании помощи.

Лишь к исходу четвертого дня мне стало по-настоящему не по себе. До моего сознания вдруг дошло: с тех пор как роковой снаряд завалил вход, я не слышал ни единого выстрела и не ощутил ни единого содрогания земли от взрыва. Что означает эта тишина? Почему не слышно отголосков боя? Стояла тишина, как в могиле

Какая ужасная смерть! Заживо погребенный! Меня захлестнула паническая волна страха. Но воля и разум взяли верх. Со временем я смогу откопаться своими силами. Это потребует времени, но задача выполнима.

Поэтому, хотя левая рука все еще не слушалась, остаток того дня и два последующих я провел за работой: выгребал землю из прохода и таскал ее в дальний угол блиндажа.

На седьмой день после пробуждения я чувствовал себя измотанным и разбитым от непривычных нагрузок. Теперь я ясно видел, что до освобождения пройдут недели — минимум две или три. Меня могут спасти и раньше, но без помощи извне копать придется еще недели три, не меньше.

Сверху уже начала сыпаться земля там, где разошлись балки, а починить потолок над лестницей одной рукой я мог лишь кое-как. Но руке стало гораздо лучше. Если дать ей день отдыха, смогу работать в полную силу. К тому же надо экономить энергию. Так что седьмой день я провел в покое и молитвах о скорейшем спасении из этой могилы.

Еще я пересчитал запасы еды с расчетом на три недели. Порции получились мизерными, особенно с учетом того, что копка отнимала кучу сил. Свечей было навалом, так что недостатка в свете я не испытывал. А вот с водой возникла проблема. За первую неделю ушла почти половина бочонка. Я решил пить только раз в сутки.

Следующие шесть дней превратились в череду лихорадочного труда, жесткого голодания и еще более жесткой жажды. Но, несмотря на все усилия, к концу второй недели от бочонка осталась лишь четверть. Ужас положения накатывал с новой силой. Воображение не давало мне покоя. Я в красках представлял грядущие мучения, когда еда и вода кончатся совсем. Мысли уносились все дальше — к голодной смерти, к тому, как мое иссохшее тело найдут те, кто когда-нибудь откопает этот блиндаж, и даже к тому, как они попытаются восстановить историю моей гибели.

К физическим страданиям добавились тучи паразитов, которые облепили и блиндаж, и меня самого. Прошел месяц с тех пор, как я мылся, а сейчас я не мог позволить себе потратить ни капли воды, чтобы просто ополоснуть лицо. Крысы обнаглели настолько, что мне приходилось оставлять свечу зажженной на всю ночь, чтобы они не погрызли меня во сне.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я и начал писать эту историю. Поначалу помогало, но сейчас, перечитывая строки, я чувствую, как растущий ужас этого проклятого места сжимает мне горло. Я бы бросил это занятие, но какой-то внутренний порыв заставляет меня делать записи день за днем».

«Прошло три недели с тех пор, как я оказался заперт в этом склепе.

Сегодня я выпил последнюю каплю воды из бочонка. На полу блиндажа скопилась лужа стоячей воды — грязной, склизкой, кишащей гадами. Она никогда не высыхала: ее постоянно пополняли капли, сочившиеся с потолка. Пока что я не могу заставить себя прикоснуться к ней.

Сегодня я разделил остатки еды еще на неделю. Боже, эти порции и так были крошечными! Но в последнее время обвалы случаются так часто, что за неделю мне ни за что не закончить расчистку.

Иногда мне кажется, что я никогда его не расчищу. Но я должен! Я не могу умереть здесь. Я должен заставить себя выбраться отсюда. И я выберусь!

Разве командир не говорил, что воля к победе — это половина успеха? Никакого больше отдыха. Каждую секунду бодрствования нужно тратить на уборку этой проклятой земли.

Даже записи придется прекратить».

«О БОЖЕ! Как же мне страшно!

Я должен писать, чтобы не сойти с ума. Прошлой ночью я лег спать в девять — по крайней мере, так показывали мои часы. В двенадцать проснулся в полной темноте оттого, что судорожно ковырял голыми руками твердые стены блиндажа. Кое-как нащупал и зажег свечу.

В блиндаже царил полный разгром. Еда валялась в грязи. Коробка со свечами перевернулась. Ногти были обломаны и в крови от того, как я остервенело рыл землю

До меня дошло, что я был в беспамятстве. И следом накатил страх — черный, удушающий страх перед безумием. Я уже несколько дней пью ту стоячую воду с пола.

У меня осталась всего одна порция еды, но надо ее поберечь».

«Сегодня я поел. Три дня сидел без крошки во рту.

Я поймал одну из крыс, которыми кишит это место. Здоровенная тварь. Сильно цапнула меня за руку, но я ее забил. Сегодня мне гораздо лучше. В последнее время снились кошмары, но теперь они меня не волнуют.

Правда, крыса оказалась жесткой. Думаю, дня за два закончу копать и вернусь в свой полк».

«Господи, помилуй! Похоже, половину времени я теперь провожу в беспамятстве.

Я абсолютно не помню, как писал предыдущую строчку. У меня сильный жар, и я слабею.

Будь у меня прежние силы, я бы расчистил выход за день-два. Но я могу работать лишь короткими набегами.

Я начинаю терять надежду».

«Приступы безумия накатывают все чаще. Я прихожу в себя смертельно уставшим от работы, которой не помню.

Повсюду валяются начисто обглоданные крысиные кости, хотя я не помню, как ел их. В моменты просветления мне не удается их поймать — они слишком шустрые, а я слишком слаб.

Немного помогает жевание свечей, но не могу позволить себе съесть их все. Я боюсь темноты, боюсь крыс, но хуже всего — этот жуткий страх перед самим собой.

Мой разум сдается. Нужно выбираться скорее, иначе я превращусь в дикого зверя. О Боже, пошли помощь! Я схожу с ума!

Ужас, безумие, отчаяние — неужели это конец?»

«Я очень долго отдыхал.

Мне пришла в голову блестящая мысль. Отдых возвращает силы. Чем дольше человек отдыхает, тем сильнее он становится. Я отдыхаю уже очень долго. Недели или месяцы, сам не знаю. Значит, сейчас я очень силен. Я чувствую это. Жар прошел. Так что слушайте! У выхода осталось совсем немного земли. Я собираюсь пробраться через этот последний слой и выбраться на поверхность. Прямо как крот. Навстречу солнечному свету. Я чувствую себя гораздо сильнее крота. Вот и конец моей маленькой истории. Грустная история, но с хорошим концом. Солнечный свет! Очень счастливый финал».

На этом рукопись обрывалась. Оставалось лишь выслушать рассказ Фромвиллера.

Поначалу я не поверил. Но теперь верю. Впрочем, я запишу все точно так, как передал мне Фром, а вы уж сами решайте, верить этому или нет.

— Вскоре после того, как нас расквартировали в Вату, — рассказывал Фромвиллер, — я решил съездить посмотреть на гору Кеммель. До меня доходили слухи, что зрелище там не из приятных, но к увиденному я готов не был. Мне доводилось видеть непогребенных мертвецов под Рулером и в Аргоннах, но после боев на Кеммеле прошло почти два месяца, а склоны все еще были усеяны телами. Однако там я увидел то, чего никогда прежде не встречал, — живого человека, погребенного заживо!

Когда я поднялся на самую вершину горы, мое внимание привлекла осыпающаяся земля на краю огромной воронки от снаряда. Грунт уходил куда-то вниз, по центру, словно его подкапывали снизу. Я завороженно наблюдал за этим, как вдруг — к моему полнейшему ужасу — из земли показалась длинная, истощенная человеческая рука.

Она скрылась, утянув за собой часть земли. На более широком участке почва зашевелилась, и рука показалась снова, а вслед за ней — голова и плечи мужчины. Он буквально выкарабкался из самой толщи земли, отряхнулся, точно огромный тощий пес, и выпрямился. Не дай бог мне еще раз увидеть подобное существо!

Одежда на нем висела лохмотьями, да и те были настолько изорваны и измазаны грязью, что невозможно было определить, чья это форма. Кожа туго обтягивала кости, а в выпученных глазах застыл отсутствующий взгляд. Он выглядел как труп, который уже очень долго пролежал в могиле.

Это привидение уставилось прямо на меня, но, казалось, не видело. Было похоже, что свет причиняет ему боль. Я окликнул его, и на его лице отразился дикий испуг. Казалось, его переполнял ужас.

Я сделал шаг к нему, освобождая ногу от зацепившейся колючей проволоки. Молниеносно, в один миг он развернулся и бросился от меня наутек.

Секунду я стоял как вкопанный от изумления. Потом бросился следом. Он бежал по прямой, не глядя ни вправо, ни влево. Прямо у него на пути зияла глубокая траншея. Он несся прямо к ней. И тут до меня дошло: он ее не видит!

Я крикнул, но это, похоже, напугало его еще сильнее, и с последним отчаянным рывком он шагнул в пустоту и полетел вниз. Я услышал, как его тело ударилось о противоположную стенку траншеи и с тяжелым всплеском рухнуло в воду на дне.

Я подбежал и заглянул вниз. Он лежал там, неестественно запрокинув голову — шея явно была сломана. Он наполовину погрузился в воду, и, глядя на него, я едва мог поверить своим глазам. На вид он казался точно таким же мертвецом, как и те тела, что неделями разлагались на склонах горы. Я развернулся и оставил его там.

Я нашел его похороненным при жизни, и непогребенным оставил после смерти.